Час патриотизма «А когда гарь пожаров и скорби рассеется…»

Здравствуйте, посетители блога библиотеки имени В.Г. Белинского! Наше сегодняшнее мероприятие посвящено ноябрьскому морскому бою, который был заслонен последующими событиями Первой мировой войны и революционных событий .

18 ноября 1914 года в Черном море у мыса Сарыч, южной оконечности Крыма произошел скоротечный, длившийся всего 14 минут морской бой, который вполне мог обернуться для России одной из крупнейших геополитических побед в Великой войне. Однако в итоге он вошел в анналы истории, в том числе и в британскую военно-морскую энциклопедию как «Странный бой». Никакого иного эпитета невозмутимые, склонные к логическому анализу англичане не смогли подобрать для характеристики столкновения огромной эскадры (а именно – Черноморского флота) с одним кораблем — флагманом германо-турецких военно-морских сил, линейным крейсером «Гебен», которое в итоге закончился НИЧЕМ. Противники разошлись в прямом смысле как в море корабли. Хотя потопление символа германской воли и удачливости, каковым являлся «Гебен», в первый год Великой войны могло бы стать своего рода психологической «кодировкой» русской армии (и всей России тоже) на грядущую несомненную победу.

На всем протяжении Великой войны русский Черноморский флот был существенно, а после вступления в строй в 1915 году новейших линкоров дредноутного типа — уже на порядок сильнее объединенного флота своих противников.

К началу военных действий Россия располагала на Черном море пятью линейными кораблями. Например, флагман Черноморского флота линкор «Евстафий» был вооружен четырьмя 305-мм, четырьмя 203-мм орудиями и двенадцатью 152-мм пушками (помимо другого вооружения), имел пояс бронирования из крупповской стали толщиной в 229 мм. Все пять русских линкоров находились под парами, были готовы в любой момент выйти в море на боевое задание.

Помимо этих линкоров 1-го резерва, Россия имела в Севастополе два устаревших броненосца 2-го резерва: «Синоп» (год сдачи флоту 1889) и «Георгий Победоносец» (1896).

Этой армаде русских линкоров Османская империя могла противопоставить только мощь немецкого линейного крейсера «Гебен», вошедшего в августе 1914 года в состав турецкого флота. Собственно турецкие три линкора представляли собой ветхие посудины, вооруженные архаичной, давно выработавшей технический ресурс артиллерией. Как корабли завоевания господства на море эти линкоры в годы Великой войны не применялись, значение их даже в оперативно-тактическом плане было нулевым.

Трем русским крейсерам — «Память Меркурия», «Кагул» и «Алмаз» — формально противостояли тоже три крейсера германо-турецких морских сил. Однако действительно эффективным из этих трех судов мог быть только немецкий легкий крейсер «Бреслау» («Мидилли»).

По эскадренным миноносцам преимущество России было вообще подавляющим: против 17 русских эсминцев (из них четыре новейшего, уникального проекта «Новик») турки могли выставить только 10 своих, причем, все старых проектов.

После вступления в строй в 1915 году двух новейших дредноутов — «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина II» — сила русского флота на Черном море стала подавляющей. Даже после бездарной потери «Императрицы Марии» (20 октября 1916 года) в результате подрыва (скорее всего, диверсионного) порохового погреба общий баланс военно-морских сил в бассейне Черного моря (включая проливы Босфор и Дарданеллы) не изменился ни на йоту — Андреевский флаг господствовал абсолютно.

Все это отнюдь не снимает закономерный вопрос: а почему же Российская империя не сумела ни в малейшей степени воспользоваться всеми выгодами своего стратегического преобладания на Черном море? Значительная часть ответственности за военно-стратегическую «прострацию» Черноморского флота, бесспорно, лежит на адмирале Андрее Эбергарде — типичном представителе военной элиты эпохи Николая II, хорошо образованном, лично приятном, благородном человеке, оказавшимся, тем не менее, нерешительным и безынициативным флотоводцем.

Посредственность флотоводческого дарования адмирала Андрея Августовича Эбергарда ярко высветилась в событиях 18 ноября 1914 года у мыса Сарыч в Черном море. В этот день судьба выставила адмиралу Эбергарду немецкий линейный крейсер «Гебен» буквально на «заклание»: так много непредсказуемых оперативно-тактических обстоятельств идеально сложилось у мыса Сарыч к практически гарантированной, казалось, победе русского флота.

18 ноября Черноморский флот фактически в полном составе возвращался в Севастополь после рейда к берегам Анатолии. В кильватерном строю шла целая армада кораблей: линкоры «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя», «Ростислав», все три русских крейсера и 12 эсминцев. В стае эсминцев шли четыре новейших корабля проекта «Новик» — «Беспокойный», «Гневный», «Дерзкий», «Пронзительный». Каждый из «Новиков» был способен развивать скорость до 32 узлов, имел на вооружении пять двухтрубных 457-мм торпедных аппаратов (общий полный залп — десять торпед). Взрыв даже одной торпеды этого калибра у ватерлинии крейсера, подобного «Гебену», гарантированно, если не топил, то, во всяком случае, обездвиживал такой корабль.

Додредноутный линкор «Евстафий»

«Гебен» существенно превосходил русские линкоры в скорости хода (около 25 узлов против 16), поэтому, казалось, в голове русского флотского построения должны были бы идти эскадренные миноносцы — единственные корабли русских, которые при всех обстоятельствах могли связать боем немецкий крейсер, не выпустить его из своей «стаи». Между тем, эсминцы (даже «Новики»), согласно приказу Эбергарда, толкались позади тихоходных линейных кораблей.

«Имея миноносцы впереди, — пишет советский военный эксперт М.А. Петров, — можно было расположить их походный порядок так, чтобы они могли атаковать обнаруженного противника, охватив его кольцом четырех дивизионов, или, ударив с двух сторон, подорвать его торпедами, чтобы сделать потом добычей линейных сил флота». Эксперт далее указывает, что даже в том случае, если бы стрельба торпедами по «Гебену» была неудачной, задачи маневрирования от торпед неизбежно резко замедлили бы его ход, вынудили принять бой.

Действия адмирала А.А.Эбергарда никак не свидетельствуют о том, что он стремился на бой с «Гебеном». Скорее, наоборот, видится, что командующий флотом хотел иного: спокойно «проскочить» мимо немецкого линейного крейсера в Севастополь, по возможности максимально сберечь корабли — ценой «полной конфузии» Черноморского флота (говоря словами Петра I).

Бездарно проигранная военно-морская эпопея Русско-японской войны 1904-1905 гг. подвигла Морской Генеральный штаб России на обширные заимствования «передового опыта» флотов ведущих европейских держав. В их числе были, бесспорно, дельные. Однако…

В локальных условиях русского военно-морского театра военных действий одним из откровенно вредных заимствований стала так называемая система централизованного управления огнем. Она была придумана англичанами для глобального морского сражения с немецким флотом Открытого моря. Предполагалось, что в условиях боевой стрельбы десятков линкоров и крейсеров с обеих сторон комендоры отдельных кораблей не смогут верно определить по всплескам и разрывам выпущенных снарядов правильную настройку своих прицелов, поскольку будут не в состоянии определить, где «свои» разрывы, а где «чужие».

Русский линкор додредноутного типа «Иоанн Златоуст»

Чтобы избежать превращения стрельбы в пальбу, англичане ввели на своем флоте систему централизованного управления огнем. С кораблей первого и второго флагманов, идущих в разных дивизионах боевого построения, опытные артиллерийские наводчики должны были сообщать по рации на все прочие корабли флота верные показатели настройки прицелов.

Российский Морской генеральный штаб попытался внедрить систему централизованного управления огнем и на русском флоте. Но получилось по поговорке: «Хотели — как лучше. Получилось — как всегда».

18 ноября 1914 года во главе кильватерной колонны флота шел флагман, линкор «Евстафий» с командующим, адмиралом А.А. Эбергардом на борту. Решение открывать или не открывать огонь, производить или не производить составом флота тот или иной маневр, мог принимать только он. Однако центральное звено всех решений по артиллерийской стрельбе — тот самый центральный пост управления огнем флота — почему-то разместили далеко от командующего, на идущем вслед флагману линкоре «Иоанн Златоуст». Как это странное решение, схожее по смыслу с пресловутой идеей построить «раздевалку» бани через дорогу от «парилки», могло проникнуть в разум русского флотоводца, остается только гадать.

Встреча произошла 5(18) ноября юго-западнее Ялты у мыса Сарыч (широта 42°, долгота около 34°). В этой точке в 11:40 крейсер «Алмаз», шедший в 3,5 милях впереди кильватерной колонны из пяти броненосцев («Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три Святителя» и «Ростислав») обнаружил большой дым и передал об этом прожектором на флагман. Одновременно противник выдал себя радиопереговорами, которые в тумане вели «Гёбен» с «Бреслау».

Русские корабли начали сокращать интервалы, миноносцы подтянулись к эскадре. Эбергард распорядился увеличить ход до 14 узлов. Через полчаса «Алмаз» донёс: «Вижу неприятеля по носу».

Следуя повороту флагманского линкора «Евстафий», линейные корабли стали последовательно поворачивать влево, приводя противника на курсовой угол 90°. Этот маневр, создавая идеальные условия для стрельбы, тем не менее, не приближал русский флот к противнику.

Впрочем, в дальнейшем сближении линкоров с крейсером «Гебен» не было никакой нужды. С капитанского мостика «Евстафия» ясно видели, как из низко стелющегося тумана вываливается огромный, свинцового цвета нос и рубка немецкого рейдера.

Боевая рубка «Евстафия» немедленно выдала расстояние до объекта — 40 кабельтовых (порядка 7,4 км, один кабельтов — около 185 метров ). Идеальная, просто невероятная по удаче дистанция — лучшая для огня из русских 305-мм и 254-мм орудий!

Казалось бы, нужно было немедленно открывать огонь: два немецких крейсера шли на весь русский флот, по-прежнему не меняя курса. Однако пост централизованного управления стрельбой, расположенный на линкоре «Иоанн Златоуст», упорно молчал, не давая в эфир показателя своих дальномеров, — соответственно, молчали огромные пушки «Евстафия» и других кораблей. Безвозвратно уходили бесценные минуты визуального контакта — орудия флагмана по-прежнему молчали. Наконец, адмирал А.А. Эбергард, ставший жертвой собственного шаблонного мышления, дал личный приказ немедленно открыть огонь. Почему одновременно нельзя было выдать в эфир — на другие русские линкоры — показания дальномеров «Евстафия», не является загадкой: в боевой рубке русского флагмана царил своего рода шок от близости грозного неприятеля.

Первый же залп «Евстафия» накрыл «Гебен»: в центральной части немецкого линейного крейсера русские комендоры ясно увидели вспышки разрывов. Это было неслыханной удачей! В практике морских боевых стрельб считается хорошим результатом накрытие огнем противника с третьего залпа. А здесь первый же залп принес разрывы на крейсере Сушона! Впрочем, стрельба на расстоянии в 40 кабельтовых считалась в то время среди морских артиллеристов «стрельбой галок на заборе» — промазать на таком расстоянии при условии правильной установки угла дальномера было попросту невозможно.

Гёбен

«Гебен» немедленно стал поворачивать на траверз к прежнему курсу. Почти одновременно с маневром немецкого рейдера пост централизованного управления огнем на «Иоанне Златоусте» выдал, наконец, в эфир показатель своих дальномеров — 60 кабельтовых. Это был заведомо неверный прицел, и все снаряды русских линкоров, за исключением «Евстафия», стали ложиться с перелетом в 20 кабельтовых.

««Златоуст» взял неверное расстояние вследствие плохой видимости «Гебена» из-за тумана и дыма бригады, — отмечали впоследствии эксперты Морского Генерального штаба, — повернувшей относительно неприятеля таким неудобным образом. Следствием этого стала нерешительная стрельба, причем «Златоуст» и «Три Святителя» стреляли с неверной установкой прицела. Таким образом, стрельба оказалась ниже всякой критики, как в смысле меткости, так и скорострельности».

«Гебен», меж тем, решительно повернув почти под 90° к прежнему курсу, сосредоточил свой огонь на «Евстафии». Только с третьего залпа немецким комендорам удалось добиться попадания в русский флагман.

Черноморский флот, не получая внятных указаний со своего флагмана, стал приходить в состояние неразберихи. Сразу после первого залпа «Евстафия» начальник Минной бригады флота, капитан 1-го ранга М.П. Саблин, находившийся на эсминце «Гневный», повел эскадренные миноносцы в атаку. Условия для торпедной атаки были идеальными: стелющийся туман визуально «стирал» маленькие силуэты эсминцев, но зато сквозь него явственно проступали колоссальные темные обводы «Гебена». Через 10 минут после начала торпедной атаки она была отменена приказом командующего флотом. Этот странный малодушный приказ Эбергарда впоследствии объясняли его опасением попасть снарядом в собственные эсминцы. Но ведь в любом сражении всегда есть доля риска — принцип «овцы — целы, а волки — сыты» явно не подходит для войны.

В 12 часов 35 минут темный силуэт «Гебена» стал постепенно скрываться в надвинувшемся тумане. Где-то перед ним бесцельно метались русские крейсера, стараясь занять свои места в боевом порядке сзади строя линейных кораблей. Русские эсминцы не атаковали. Русская стрельба стихала, поскольку немецкие крейсера стали плохо видны.

В 13.30, следуя в режиме радиомолчания в густом тумане, контр-адмирал Сушон приказал шефу стюардов принести для всех офицеров боевой рубки по флотской (100 гр.) стопке коньяка. Утирая платками пот со лбов, офицеры «Гебена» молча, но с явной благодарностью выпили. Они хорошо понимали, за что пьют.

Повреждения броневого пояса «Евстафия»

«Противник был открыт на дистанции решительного боя, — указывалось в экспертном заключении Морского Генерального штаба, — однако негибкая организация в связи с фактом отделения управляющего огнем от командующего сделали свое дело — стрельба была сорвана. Эскадра выпустила следующее количество 305-мм снарядов: «Евстафий» — 12, «Иоанн Златоуст» — 6, «Три Святителя» — 12, «Пантелеймон» — ни одного. Между тем, откинув пристрелку, оставив только 5 минут на поражение, эскадра могла бы за это время послать около 70 снарядов, из которых в данных условиях не один десяток мог бы быть брошен в борт и палубы «Гебена»».

Немецкий флагман вошел в пролив Босфор с развороченным казематом №3 150-мм орудий — снаряд с «Евстафия», пробив бронепалубу крейсера, вызвал пожар орудийных зарядов в каземате. Несколько мгновений отделяло корабль Вильгельма Сушона от следования за страшной судьбой броненосца «Петропавловск», на котором в 1904 году в результате взрыва боезапаса погиб знаменитый русский адмирал Степан Макаров.

«Гебен» спасли высочайший профессионализм и жертвенность немецких комендоров и пожарных команд. Получив тяжкие отравления горючими газами, немцы сумели, тем не менее, погасить пламя в каземате. Позднее четыре артиллериста все же скончались от некроза легких. Всего на немецком флагмане от огня «Евстафия» было убито около 115 человек, — в основном из числа турецких моряков-стажеров.

Линкор «Евстафий» также имел потери: 33 человека было убито и 25 ранено в результате накрытия с «Гебена». Общие повреждения корпуса русского флагмана потребовали ремонта в течение двух недель. Боевая репутация Черноморского флота, к великому сожалению, никакому ремонту уже не подлежала.

До 1916, когда в строй начали вступать линкоры типа «Императрица Мария». Тогда уже Гебену пришлось точно продумывать свои действия, поскольку на повторение ситуации у мыса Сарыч рассчитывать не приходилось.

Собянин А. В.

1 thought on “Час патриотизма «А когда гарь пожаров и скорби рассеется…»

  1. Дмитрий

    Интересный взгляд на эту историю. В смысле, не только битву, но и предпосылки к ней. Большой объем материала, разжевывание внутренней флотской «организационной кухни» того периода, самостоятельное мнение. Карта с маневрированием в ходе боя.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *